Кортасар о музыке и поэзии

Когда подхожу к стереофонической установке и с осторожностью «обуваю» голову в наушники – моя голова столь хрупка, но и аппаратура – вещь не менее хрупкая,
что же нужно больше беречь? – то это именно я – тот, кто подходит к стереоустановке,
тот, кто просовывает голову в иную ночь, в иную тьму.

За пределами, кажется, все неизменным осталось:
освещенная комната, Кэрол, читающая роман Вирджинии Вулф,
пачка сигарет, кошка по кличке Фланель – она играет с бумажным комком –
все то же самое, как если бы и я был здесь,
-и все совершенно иное, ибо внешняя тишина, наступившая из-за резиновых кружков, зажимающих уши, уступает место иной тишине, внутренней –
планетарный ток крови, черепные каверны, слух открывается для иного звучанья,
тишина – в ожидании, бархат тишины, осязание тишины, нечто,
похожее на разбегание галактик, музыка сфер,
задыхающаяся тишина, безмолвное звучанье звездных сверчков,
сгусток ожидания (две, три секунды), и вот – он проколот,
бывшая ранее тишина исчезает, сверкающее безмолвие еще остается
в черном (или красном, или зеленом) плюше наушников,
и вот взрывается первый аккорд, тоже внутри меня,
музыка – внутри моего хрупкого черепа.

В Британском музее я видел хрустальный череп,
в прозрачной глуби которого вспыхивал космический свет, –
так и музыка не приходит через наушники, она возникает внутри меня,
я сам – свой собственный слушатель,
прозрачное простанство, в котором бьется ритм,
и, наконец, в центре черепной пещеры,
музыка начинает ткать желанную мной паутину.

Как же не поверить, что и поэзия, в некотором роде, – слово,
которое прислушивается к себе, надев невидимые наушники,
едва лишь стихи начинают свое волхвование!?
Мы можем абстрагироваться, читая рассказ или роман, жить во времени,
которое принадлежит прочитанному более, чем время нашего чтения,
но все равно мы связаны с окружающей жизнью,
и узнанное продолжает оставаться тем, что мы знали,
только с эстетическим, иносказательным, символическим плюсом.

А стихи говорят только: они – стихи, и не более.
Оправданность их рождения и существования в том,
чтобы вернуть нас к истокам нашего внутреннего «я»,
точно так же, как наушники разрушают мост между внешним и внутренним мирами,
чтобы создать особое душевное состояние – присутствие и существование музыки,
которая приходит, поистине, из глубин темной пещеры.

Никто не описал этого лучше, чем Райнер Мария Рильке, –
в первом из сонетов, посвященных Орфею:
О Orpheus singt! О Hoher Baum im Ohr!
(Поет Орфей! Растущим древом – звук!)

Внутренним древом: лесом, мгновенно вырастающим,
шелестящим всей своей листвой
в квартете Брамса или Лютославского.
И Рильке завершает сонет – интуитивный образ,
утверждающий свою подлинность и все очищающий –
изображением диких зверей, усмиренных пением языческого бога,
и обращается к Орфею:
da schufst du ihnen Tempel im Gehor.
(ты их вводил в свой голос, словно в Храм).

Конечно, Орфей – музыка, а не поэзия, но, как говорил Валери,
они – «подруги, почти близняшки».
Если благодаря наушникам музыка приходит к нам из самых своих глубин,
то поэзия внутри себя вслушивается в наушники глагола;
напечатанное – пульсирующее – слово, сначала прочитанное глазами,
вырастает затем высочайшим древом внутреннего слуха.

<…>

Один из друзей сказал мне: «Любая попытка сочетать стихи с прозой — самоубийство,
потому что стихи требуют определенного взгляда, 
сосредоточенного внимания, даже полного — после прозы — переключения в мозгу, поэтому твой читатель вынужден будет на каждой странице „менять напряжение” и могут перегореть пробки».

Возможно, что это и так, но я все равно убежден: поэзия и проза обладают свойством взаимодействия, и попеременное чтение разножанровых текстов не подавит и не уничтожит ни стихи, ни прозу.

В высказывании своего друга я лишний раз вижу ту значительность, с которой пытаются поставить поэзию в привилегированное положение и по вине которой большинство нынешних читателей все реже и реже обращается к поэзии в ее чистом виде, предпочитая ей ту, что имеется в романах, рассказах, песнях, фильмах и пьесах. Но это позволяет все же надеяться, что: а) поэзия не утратила своей глубинной внутренней силы и б) хотя внешняя непривычность поэзии в ее чистом виде (и в особенности – манера, с которой поэты и издатели предлагают и рекламируют поэзию) сейчас встречает со стороны большинства читателей сопротивление ей и даже отказ от нее, все-таки любой человек способен воспринимать стихи.

Из полнейшего хаоса рождается порядок;
рожденные в иное время и в ином месте,
забытые, разделенные годами и листами бумаги,
отыскивают себе подобных эпомы,
а мэопы отходят в сторонку,
а прозэмы признают только общество прозэм.

Игра продолжается — приходило и отчаянье, и желание выбросить всё в корзину,
где скопилось уже великое множество невоплощенных замыслов,
но иногда вдруг врывалась и радость —
когда, перечитав стихотворение,
я хотел погладить его словно кошку,
чья шерсть — наэлектризована.

Я не терплю бабочек, приколотых к картону;
мне нужна поэтическая экология,
нужно наблюдать за собой, а подчас,
вернувшись из мира прозы,
признаваться себе,
что только стихи не предаются забвению,
что они хранят меня и верны мне,
словно старые фотографии.

Не приемлю иного расположения книги,
кроме подсказанного внутренним единством,
иной хронологии, кроме подсказанной сердцем,
так же, как иных встреч, кроме случайных, — только они истинные.

<…>

Не будем утверждать задним числом, что мы открыли дверь в будущее.
Для того, чтобы другие поэты не были убиты,
для того, чтобы человек отыскал наконец свое подлинное лицо,
— только для этого стоит сражаться во имя света,
во имя поэзии,
звучащей на улицах и в мироздании,
во имя любви.


Среди странных и иногда очень меланхоличных реальностей Харуки Мураками, затеряных во времени и необыкновенно прорисованных фантазией миров Иэна Бэнкса, местами пугающих небылиц Чарльза де Линта, Хулио Кортасар занимает почётное место в этой четверке самых любимый и близких мне по духу писателей. 

 

Leave a Comment

Your email address will not be published. Required fields are marked *