Увидеть Париж

Меня привезли в больницу ранним утром, без сознания и в ужасном состоянии. Врачи не давали никаких шансов на то, что я могла бы выжить. Я потеряла много крови, на ноге была гангрена, что, возможно, могло бы привести к ампутации.

Целую неделю я провалялась в бессознательном состоянии, приходя в себя, и посещая этот реальный мир какими-то урывками во времени. Зрачки не фокусировались, а размытые картинки совершенно не помогали мне сложить бешено проскакивающие мимо меня и уносящиеся в пустоту мысли.

Через две недели я проснулась с осознанием того, что я жива.

Белые стены палаты и тишина. Боль в голове стихла настолько, что я уже могла слышать звуки, различать предметы и силуэты людей, я вполне осознанно пыталась что-то вспомнить. В тот момент я ещё не знала, почему я здесь. И именно тогда, в мою палату, случайно ли, или нет, но зашла пожилая женщина. Она села в ближайшее кресло около меня и очень долго сидела так, не произнося ни слова.

Я была подключена к аппарату искусственного дыхания и вряд ли бы могла спросить её, что она здесь делает. Так прошла пара дней, а она всё приходила и приходила. Пока не прервала своё молчание длинным рассказом.

Я помню, что лежала на койке, в ногах отдавалась притуплённая лекарствами боль, аппараты пищали и показывали какие-то непонятные мне цифры, а она совершенно спокойно рассказывала мне про свою жизнь.

Я смотрела на неё, и слушала. Не то, чтобы мне ничего другого просто не оставалось. Думаю она рассказывала это мне, и только мне, выбрав именно меня, как слушателя.

Её рассказ начался и закончился одной и той же фразой, которую я никогда не забуду, как и историю, принадлежащую только ей: знаешь, а я всегда выбирала жизнь.

Наша семья жила в провинциальном городке. Вблизи были только лес, речка, бравшая своё начало с севера и несколько озёр. Мы всегда знали, с самого детства, что это то место, из которого вряд ли кто-то и когда-нибудь уедет. Из таких мест просто не уезжают. Наверное многие даже, наоборот, хотели бы прожить там свою жизнь или провести последние годы жизни. И я никогда не думала, что мне придётся его покинуть.

Родители имели небольшую пекарню в центре города. Наследственно переходящее от старших к младшим дело. Мне всегда там нравилось. Запахи, тепло холодной зимой, люди по утрам, пусть даже в этом медленном и тихом городе, мне, окруженной этой суетой, всегда казалось, что жизнь кипит и, непременно, всё время движется вперёд. Дети растут, а их родители стареют. Соседи меняют цветы на подоконниках, сажают что-то в огородах.

Мы жили в маленьком двухэтажном домике, врезанном в середину целой полоски таких вот одинаковых домов на центральной улице. Вспоминая его сейчас, мне всё равно кажется, что он огромный. Лестница на второй этаж, уносящаяся куда-то ввысь, комната родителей там же, с большими окнами и тяжелыми портьерами, пропитанными стариной и ароматом прошлого, где наши пра-пра создавали своё будущее. Большая кухня на первом этаже, сразу же через небольшой и узкий коридор, от помещения с витринами и прилавком. Мама смогла сделать дом таким уютным, что мне никогда не хотелось покидать его стены.

Каждое утро, когда лавка ещё была закрыта, я посыпалась раньше необходимого и быстрее спускалась вниз, чтобы успеть наблюдать за расстановкой стеклянных баночек с разными видами повидла, и, конечно, главного, только испечённого и пахнущего родным домом, хлеба.

Сестра не помнила этого. Тогда она только училась ходить. Мне приходилось помогать с самого детства. Хотя было ли оно у нас?

В школу я ходила с охотой, хотя не все предметы были интересны, к чему-то одному я так и не привыкла. У меня не было любимых занятий, каких-то интересов. Я не рисовала, не играла на музыкальном инструменте. После школы, сделав домашнюю работу, я всегда что-то делала по дому. Я выполняла поручения мамы или отца, относила заказанные пирожки покупателям, мыла посуду, поддерживала чистоту на кухне и никогда не задавалась вопросами: почему и зачем. И мне это было лишь в радость. Я жила нашим внутренним уединённым мирком и мне этого было достаточно. Я не помню, чтобы родители ругались, по крайней мере, если это и было, то не при мне, что я не знаю, не узнала и мне этого никогда уже не узнать. Что меня совсем не огорчает. Потому что такая память о них, слишком ценна, чтобы чернить её выдуманными историями.

Когда сестра пошла в школу, присмотр за ней полностью лёг на меня. С тех самых пор я брала её с собой везде. Водила в школу, а потом мы возвращались вместе домой, даже если приходилось ждать окончания уроков, которые у нас не совпадали.

Так мы и росли. Она перенимала от меня все мои привычки, повторяла за мной, что меня безумно смешило. Я очень её любила. И родители тоже. Они, конечно, всегда нас любили, но я всегда чувствовали себя каким-то третьим родителем для сестры. Все знали это, иногда теряя в разговоре фразы о том, что я уже родилась взрослой. А я, я не думала об этом, я просто жила.

Военные вошли в город в начале лета. Мы уже знали. Мы покидали родной дом, город, пытались бежать от всего. Я тогда работала в пекарне вместо мамы, сестра только закончила школу и думала поступать в университет в ближайшем от нас городе. Хоть эта затея и не радовала родителей, но они готовы были её отпустить. Сестрёнке удалось получить от кого-то из наших предков волевой характер, полностью раскрывшийся к её семнадцати годам, поэтому спорить с ней было совершенно бесполезно. Но начать учёбу она так никогда и не смогла.

Эвакуация нас не спасла. В близлежащем посёлке, уже захваченном противником, нашу группу задержали.

Я помню чужой язык, отдающийся барабанным звоном в ушах, плач детей, которые не понимали, что происходит, но чувствовали весь тот страх и ужас, который, как по проводам, передавался им от прикосновений их близких, а также мелодии губных гармошек, вызывающие у меня мурашки.

Маму и папу мы потеряли ранним утром следующего дня. В запертых помещениях ангаров, где сгустившийся воздух и общее напряжение заставляли вибрировать каждую клетку твоего тела, в тот день мы проснулись уже зная, что больше их не увидим.

Прощание – это тяжёлое слово. Мы со всем всегда прощаемся. Сегодня, завтра, никто не знает, когда наши дороги оборвутся.

Сестра проревела весь день. Успокаивать её я не могла, я не проронила ни слова с того самого момента, как мы покинули город.

Мы представляли, что ожидало двух молодых девушек в этом месте. Нас строили каждый день, почти не кормили, лишь посматривали за нами и отбирали день за днём тех, кто по их планам не имел место просто быть здесь.

Я помню эти дни, да и вряд ли можно их забыть. Запахи, цвета, лица. Особенно я помню лица детей, людей, которые исчезали. И до сих пор, это единственное, на что моя память не даёт промашки.

Сестра изводилась в истерике, спутывая мысли и действительность, где было потеряно всё: близкие, дом, мечта, будущее. Она смотрела на меня и по её щекам текли слёзы, нескончаемым потоком. Единственное, что я могла делать – это крепко-крепко её обнимать. Но она знала, что смириться с этим не сможет никогда, и в её голове уже зрели отчаянные действия.

Всех девушек собрали на четвертый день. Тогда мы уже были без сил. Нас отвели в отдельный дом, где кухарки и прачки в возрасте отмыли нас и одели в чистые платья. Сестра смотрела на меня с ужасом. Это чувство, кроящееся где-то в сердце, которое съедает изнутри.

Ночью спрыгнув со второго этажа, медленно спускаясь по крыше и по водосточной трубе, мы, ободрав ноги в кровь, сбежали, попробовав скрыться в лесу. Нам повезло, сестра знала местность, и дом оказался крайним. Даже если бы нас спохватились раньше и сразу начали искать, вряд ли бы нашли.

Мы шли не останавливаясь, всё-время вперёд. Я не помню усталости, только цель: убежать, скрыться, спрятаться. Больше мы ни о чём не думали. Она вела меня через лес, заросшие кустами рощи, борясь со своим страхом. Хотя больше всех боялась я. Особенно смерти. Вот только это было так глубоко, что внешне никак не выражалось.

Мы ушли из тех мест достаточно далеко, некоторое время скрывались близ какой-то деревеньки, а когда выяснили, что в ней наши войска, а не противника, то покинули своё укрытие.

Позже, когда нас выходили местные жители, почти через неделю нас взяли в госпиталь медсестрами. Военные направлялись в тот самый город, где сестра хотела учиться. Возражений, чтобы остаться не было. Нам нечего было терять.

Первые месяцы меня тошнило каждый день, я не могла видеть раненых и меня перевели в другой отдел, где я работала с документами, считая медикаменты, инструменты и прочие необходимые материалы. Сестра же, со всей стойкостью принимала на себя выплёскивающиеся из огромных ведер эмоции. Как кровь текущая по венам, она полностью из них состояла. Она впитывала, но не отдавала назад. Копить эти чувства внутри себя, я знала, что скоро они накроют ее и эта защита разолбьётся в дребезги о суровую реальность.

На фронт её увезли в 42-м. Мы не виделись несколько месяцев. Я не знала, что с ней, где и как она. О том, что ей нужно уехать она сказала в день отъезда. Она сама выбрала для себя этот путь. Она записалась в добровольцы и сделала всё, чтобы её взяли. Перечить ей было бесполезно. И я знала, что она не будет слушать, не смотря ни на что. Я просто знала…

Уезжав она лишь обняла меня, надолго повиснув на моей шее и сказав: “Спасибо.”

Наша последняя встреча состоялась в мае 43-го.

Её ранили в ногу. И теперь на медицинской койке оказалась она. Боль была настолько невыносимой, что даже её стойкость и мужество не давали ей и часа пролежать без слёз и криков. Каждый раз рядом с ней, смотря на её муки, меня приковывало к полу невидимой силой, и сдвинуться с места я уже не могла. И помочь – тоже.

Ей была назначена ампутация. Узнав об этом, больше она не сказала ни слова, до самого конца.

Я видела, как в ходе выдуманной истерики, она своровала у медсестер морфий. Шприцы она тоже где-то стащила. Было не трудно догадаться, что она собиралась сделать. Ей уже было всё равно, скажу ли я кому-то, буду ли отговаривать, по моему вгляду она догадывалась о том, что для меня всё это не секрет.

С фронта она вернулась другим человеком. И как я могла судить, не зная то, что она видела, не зная её мысли. Это потерянное время, искалеченные судьбы и отсутствие веры и надежды на будущее – мы были сломлены уже давно, мы расцепили наши руки этой войной, хотя обычно думают, что она их скрепляет.

Ночью я пришла в её палату, когда все спали. Она молчала. Рядом на тумбочке лежали открытые ампулы. А в её глазах была пустота и лишь незаметная улыбка могла мне немного напомнить что-то из прошлого.

Утром её не стало. Она умирала на моих глазах. Я не могла отойти от неё ни на шаг, но и сказать ей что-то, тоже. Я смотрела как она уходит от меня, лишь крепко сжимая её руку. Позволила ли я ей умереть? Я не знаю. И все это время живу с этим вопросом. Почему, зачем, как я могла так поступить? Я просто её отпустила, дав ей сделать свой собственный выбор, который я так и не смогла принять.

Когда её не стало, я осталась одна. Мой город, мой дом, мои близкие – потеряв всё это, можно было бы, наверное, также, остановить свой счётчик. Вот только я слишком боялась умирать. Я бы никогда не смогла этого сделать.

До самого конца войны я так и проработала в том госпитале. А когда все закончилось, возвращаться домой не было никакого смысла. Моего дома там больше не было. И мне все равно было куда ехать, лишь бы подальше из этих мест. И я выбрала Париж. Если всё равно куда ехать, то почему бы не начинать жизнь именно там? Я не знала ни город, ни язык, но упросив начальство нашего госпиталя, мне нашли место в провинциальной больнице, где первое время я делала всю чёрную работу, какую только мне давали. Но мне было всё-равно, лишь бы было дело и лишь бы не стоять на месте.

У меня никогда не было мечты. Я просто жила, там и тогда. Я никогда об этом не думала. Я всегда двигалась по течению. Хотя если и считать что-то мечтой, то возможно, у меня было лишь одно желание, это вернуть то чувство, когда у тебя есть кто-то, о ком ты можешь заботиться, и когда о тебе кто-то заботиться тоже. Я хотела вернуть то, что у меня забрали. Пусть будет так.

Я скучала по своей семье каждый день, и каждый этот день с мукой заставлял меня жить дальше. И судьба подарила мне её, разложив всё по полочкам.

Я, наверное, привязываюсь к определенным местам и людям. Они для меня как буйки на море, куда можно подплыть, чтобы не утонуть. Думаю поэтому я так быстро вышла замуж.

Мы с моим мужем познакомились в больнице, где я и работала. Он тогда лечил мальчика, потерявшего родителей. А я к нему так привязалась, к этому ребенку, навещая его каждый вечер. Спешить мне было некуда, жила я в комнате медсестер, в этой же больнице, а он помогал мне учить французский, общаясь со мной день за днем, тихонечко возвращая улыбку на лице.

Наверное, мне он напоминал сестру. Точнее даже, заменял то чувство заботы, которого мне так не хватало и к которому я слишком привыкла.

Так мы и привязались все друг к другу. Я к мальчику, мальчик ко мне, а мой будущий муж, к нам обоим

Прошло несколько лет, прежде чем, я смогла открыть пекарню. Это единственное, что я знала с самых азов, то с чем я родилась и с чем жила. Шаг за шагом я возвращала себе то, что было у меня отобрано. И другого я не хотела. И когда я построила то самое, слепленное из прошлого, воспоминание, вся моя жизнь просто потекла дальше по вернувшейся на свою орбиту, колее.

Двое сыновей и дочка. Разве может быть что-то прекрасней. Сейчас уж у каждого из них своя семья. И внуки чудесные. Пекарню я передала среднему, так получилось, что для него она стала чем-то особенным, как и для меня когда-то. Дочь пошла по стопам отца, а второй стал офицером.

Я часто думаю о том, что прожила в два раза дольше своих родителей и четыре жизни своей сестры, и мне не на что жаловаться. Жизнь дала мне слишком много времени, чтобы я говорила о ней что-то плохое.

Я всегда выбирала жизнь, даже сейчас, в этой больнице, я никогда не выберу что-то иное, как бы трудно мне не было.

После этого она ушла. А я не могла сдвинуться с места, не могла поднять руку, попытаться её остановить, задать хоть какие-то вопросы, и попросить остаться.

Бывают такие люди, на которых смотришь, и не можешь угадать их возраст. Статная женщина, стройная, держащая осанку. Человек, который обычно молчит, и вряд ли станет с вами говорить. Такой она мне показалась в первый раз, и она была такой, я думаю.

Я не видела её неделю, пока она наконец-то ко мне не заглянула вновь, именно в тот день, когда меня отключили от аппарата искусственного дыхания, и именно тогда, когда я узнала и вспомнила всё, что со мной случилось.

Она также мирно зашла в мою палату, не знаю почему, но видимо здесь, ей можно было всё, может как старейшине этой больницы?

Но только она зашла ко мне, все мои вопросы стали комками в горле. Мы молчали некоторое время, пока не пересилив себя, я задала, совершенно глупый вопрос: если бы у вас был выбор, что-то изменить, чтобы вы изменили?

Она долго думала, изучая пейзаж за окном, а потом, как и прежде, в свойственной рассказчикам или писателям манере, проговорила:

Такие вопросы вряд ли имеют смысл. Ничего. Я бы ничего не смогла изменить. Чтобы не было войны совсем, мы бы все этого хотели, но не стоит думать о том, что уже произошло. Нам всегда остается лишь настоящее и будущее. Прошлое мы можем лишь помнить. Всё остальное мы изменяем здесь и сейчас, поэтому и менять, даже в воображение – нет никакого смысла.

После этого она встала и направилась к выходу. Она заглянула ненадолго и я это поняла, как и то, что больше уже её не увижу.

Почему вы рассказали это мне? Я похожа на неё?

Она ещё раз посмотрела на меня очень внимательно, но сквозь, пытаясь вспомнить, и я знала, черты лица своей сестры.

Нет, не похожа. Но у тебя такое же имя. Может совпадение, может нет. Я в них не верю.

После она снова сделала шаг вперёд, но остановившись в последний раз, сказала:

Жизнь самое ценное, что у нас есть. Мы не имеем никакого права забирать её у кого-то, даже у самих себя. Никогда не предавай то, что имеешь.

После она улыбнулась, а морщинки, длинными полосочками, покрыли её лицо.

Молчание вновь ворвалось в белые стены палаты.

Через пару дней я видела, как по коридору, что было трудно не заметить, группами по несколько человек подходили семьи, точнее я знала, что это была вся её огромная семья: дети, внуки, её муж, которому помогали идти его сыновья. Они каждый день навещали её по отдельности. А сейчас собрались все вместе.

Дети несли цветы, а жены, изо всех сил сдерживая слезы, старались улыбаться искренне и чисто, так, как бы она хотела.

Она скончалась ночью от сердечной недостаточности, вызванной недавно перенесённым инфарктом миокарда. Ей было девяносто лет.

Она ушла утром, как и ее сестра, заснув с улыбкой, лишь с одним отличием: её часы остановились сами.

Историй очень много, столько же, сколько и людей на нашей планете. Кто был, кто есть, кто будет… Но каждая история особенна по-своему.

Я просто оказалась рядом с ней в тот момент, когда этой истории было необходимо найти своего слушателя.

Хотя на самом деле, мне потерявшей родителей в автомобильной катастрофе, в тот момент, это было намного нужнее, чем ей.

Ведь у меня впереди был выбор и у меня была в запасе целая жизнь!

Когда она уходила из моей палаты тогда, в последний раз, не оборачиваясь, знаю, что она слышала то, что я произнесла на прощание.

Я сказала ей: «Спасибо!»